Утро субботы начиналось обычно. Кофе, ноутбук, десяток непрочитанных сообщений в дачных чатах. Я уже мысленно примерялся к выходным на диване, когда телефон зажужжал так, будто решил взлететь. На экране высветилось имя, которое я не видел пять лет. Кузнецов. Старый коллекционер, помешанный на томатах до такой степени, что однажды чуть не продал машину ради партии редких семян из Болгарии. Такие просто так не звонят. Тем более в субботу утром. «Привет, — голос в трубке звучал глухо, будто он говорил из подвала. — Ты можешь прилететь? Прямо сейчас. В Омск». Я отхлебнул кофе. «Кузнецов, я в Челябинске. У меня выходной. И вообще...» «У меня растёт то, чего не может быть», — перебил он. Я замолчал. «Я не шучу. Это не описать словами. Если не прилетишь, я выкладываю фото в открытый чат, и завтра сюда приедут все, кто умеет гуглить. Я хочу, чтобы первым это увидел ты. Решай». Через три часа я сидел в самолёте. Челябинск — Омск, лететь всего ничего, но за иллюминатором сменялись облака, а в голове крутилось одно: «чего не может быть». Кузнецов встретил меня на старой «Ниве». По дороге молчал, только дымил в приоткрытое окно. Я не приставал с вопросами — знал его манеру: если созрел, расскажет сам. Его участок прятался в конце посёлка, у самой кромки леса. Теплица стояла отдельно, с виду обычная поликарбонатная коробка. Но когда мы вошли, я понял, почему он молчал в машине. Внутри было душно, пахло землёй и зеленью. И посреди этой привычной тепличной атмосферы возвышался ОН. Куст под два метра. Крепкие, толстые стебли — не те хлипкие плети, что вечно приходится подвязывать, а настоящие стволы, толщиной с палец. И на них, на каждой кисти, висели плоды. Я подошёл ближе. Плодов было много — по пять-шесть на кисть. И каждый... я не сразу нашёл, что сказать. Ярко-оранжевый цвет. Не жёлтый, не красный, а именно оранжевый — глубокий, тёплый, будто впитавший в себя всё солнце, какое только бывает в Сибири. И форма: выраженная ребристость, гофрированные бока, глубокие складки — словно каждый плод вырезал вручную скульптор, которому надоели гладкие, правильные формы. «Ну?» — Кузнецов стоял сзади и, кажется, улыбался в усы. Я протянул руку и сорвал один. Потяжелел в ладони так, что я невольно присвистнул. «Сколько?» — спросил я, хотя уже знал ответ. «Восемьсот. Ближе к восьмистам. Но есть и по пятьсот — помельче. Главное не в весе». Я положил плод на ладонь, рассматривая. В тепличном свете оранжевая кожица отсвечивала золотом. «Откуда это?» «Из Италии. Прислали как экспериментальный образец лет пять назад. Сказали, что для Сибири не подойдёт, вымерзнет, не приживётся, будешь с лупой искать завязи. А он вон как попёр. Только вот... я не пойму. Таких крупных просто не может быть настолько вкусными. Тут что-то не так». Он выжидающе смотрел на меня. Я достал нож. Вскрытие делали прямо там, на деревянном ящике из-под рассады. Лезвие вошло в мякоть, как в масло — мягко, без усилий, с лёгким хрустом разрезаемой кожицы. Внутри оказалось шесть семенных камер. Ровных, аккуратных, без единой пустоты. Никакой водянистой рыхлости, никаких пустот — только густая, сахаристая мякоть, влажно блестевшая на срезе. Я отрезал маленький кусочек, размял на пальцах и отправил в рот. И закрыл глаза. Сначала пришла сладость. Не приторная, не сахарная, а глубокая, тягучая, с медовыми нотами, которые разворачивались медленно, будто нехотя. Потом проступила лёгкая кислинка — ровно столько, чтобы вкус не стал плоским, не превратился в сироп. И послевкусие... тёплое, долгое, с фруктовыми отголосками. Будто ешь не помидор, а забытый десерт из детства, который снился тебе годами, но никак не мог вспомнить, где ты его пробовал. Я открыл глаза. Кузнецов молча протягивал мне пакет с семенами. На пакете было написано от руки: «Флорентийская красавица». Дома я пробил это название по всем базам. Написал коллегам в Европу, порылся в закрытых форумах, поднял старые архивы. Ответ пришёл через неделю. Письмо было коротким. «Сорт выведен в Тоскане в начале XX века. Использовался для стола знати. Отличался рекордным для крупноплодных томатов содержанием сахаров — до 5,5 процента. После войны коллекция была утрачена. Последнее документальное упоминание датировано 1958 годом. Считается исчезнувшим. Откуда у вас образец? Мы не знаем. Если это подлинник, вы держите в руках то, что искали полвека». Я перечитал письмо три раза. Потом набрал Кузнецова. Трубку взяла его жена. «А он уехал, — сказала она буднично. — Вчера ночью собрался и уехал. Говорит, след нашёл. В Америке. Про какой-то томат… Бланш, кажется. Сказал, что Флорентийская теперь не его забота. И просил передать вам вот что». Она замялась, вспоминая. «Пусть не молчит. Пусть сажают и передают дальше. Такое нельзя терять снова. А мне пора. Я нашёл следующий след». Я положил трубку и посмотрел на восемь семян, лежащих передо мной на столе. Восемь штук. Ровно столько, чтобы начать собственное расследование. Ровно столько, чтобы вернуть в этот мир то, что однажды уже исчезло. Если вы читаете это сейчас, значит, семена у вас. Значит, теперь дело за вами. Посадите. Вырастите. Передайте дальше. И пусть Флорентийская красавица больше никогда не исчезает. А старик… что ж. Надеюсь, он найдёт свою Бланш. Где-то там, в Америке, среди бескрайних полей и чужих теплиц.